Великие заговоры часть 14

Великие заговоры часть 14

Покушение на Ульянова (Ленина). Капповский путч. Переворот Зхута. Переворот Муссолини. «Пивной» путч.
28.01.2017 / 14:06 | Варвара Покровская

Покушение на Ульянова (Ленина)

 

Россия. 30 августа 1918 года

30 августа 1918 года было совершено покушение на председателя Совета Народных Комиссаров, вождя большевиков Владимира Ильича Ульянова (Ленина). Через несколько дней в газете появилось краткое сообщение о расстреле Фанни Ройдман (Каплан).

В роковой день, как обычно по пятницам, в Москве проводились митинги. В.И. Ленин после выступления на Хлебной бирже, ближе к вечеру, приехал на завод Михельсона и быстро направился в Гранатный корпус, где собралось несколько сот солдат, заводчан и жителей Замоскворечья.

Не успел шофер Гиль развернуть машину, как к нему подошли какие-то женщины и одна из Них спросила:

– Кажется, товарищ Ленин приехал?

– Не знаю, – сухо ответил Гиль. Женщина рассмеялась:

– Как же так? Шофер и не знаете, кого привезли? Гиль нахмурился, но ответил сдержанно:

– Какой-то оратор.

После выступления почти у самой машины Ленина остановила кастелянша Петропавловской больницы Попова и пожаловалась на несправедливость работников заградительных отрядов на железных дорогах:

– Почему они отбирают хлеб, который люди везут из деревни от родственников? Ведь издан декрет, чтобы не отбирали.

– Заградотрядчики иногда поступают неправильно, – согласился Ленин. – Но эти явления – временные. Снабжение Москвы хлебом скоро улучшится.

Разговор Владимира Ильича с кастеляншей Поповой и еще с одной женщиной продолжался одну-две минуты. И когда он, сделав последний шаг к машине, взялся за ручку двери, раздался первый выстрел…

Гиль устремился было за стрелком, но спохватился: Владимир Ильич – один! Шофер вернулся к машине. Ленин лежал на земле. Гиль наклонился над ним и услышал: «Поймали его или нет?».

Владимир Ильич думал, что в него стрелял мужчина.

Но до сих пор остаются неясными многие обстоятельства этого преступления. Оказывается, даже время покушения никогда не было точно определено. Более того, расхождение во времени достигает нескольких часов!

Опубликованное в «Правде» обращение Моссовета утверждало, что покушение произошло в 7 часов 30 минут вечера. Существенную поправку в определении времени покушения вносит шофер Ленина С. Гиль, человек весьма пунктуальный и один из немногих достоверных свидетелей. В своих показаниях, данных 30 августа, он заявил: «Я приехал с Лениным около 10 часов вечера на завод Михельсона».

Речь Ленина на митинге, по мнению Гиля, длилась около часа. Иными словами, покушение могло быть совершено не раньше 10 часов, а скорее, около 11 часов вечера, когда окончательно стемнело и наступила ночь. Если это так, то, имея сильный дефект зрения, Каплан физически была не способна совершить покушение с той точностью, с какой оно было осуществлено.

После окончания митинга Ленин вышел во двор завода, продолжая беседу со слушателями и отвечая на их вопросы. По воспоминаниям Бонч-Бруевича, со ссылкой на шофера Гиля, последний сидел за рулем и смотрел, полуобернувшись, на подходившего Ленина. Услышав выстрел, он моментально повернул голову и увидел женщину с левой стороны машины у переднего крыла, целившуюся в спину Ленина. Затем раздались еще два выстрела, и Ленин упал.

Эта картина легла в основу всех исторических работ и была воспроизведена в классической сцене покушения в кинофильме «Ленин в 1918 году»: женщина-брюнетка с еврейской внешностью целится из револьвера в спину вождя русской революции. Что же было в действительности? На допросе Гиль показал: «Я увидел… протянувшуюся из-за нескольких человек женскую руку с браунингом». И все!

Возможно, террорист мог быть опознан человеком, задержавшим впоследствии Каплан? Это предположение опровергается показаниями комиссара С. Ба-тулина, который через некоторое время после покушения задержал Ф. Каплан. В момент выхода Ленина с завода Батулин находился от него на расстоянии 10–15 шагов. Позднее он поправился, указав, что был еще дальше – в 15–20 шагах. Батулин показал: «Человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел».

Между тем события после выстрелов развивались следующим образом. Толпа начала разбегаться. Гиль бросился в ту сторону, откуда стреляли.

«…Стрелявшая женщина бросила мне под ноги револьвер и скрылась в толпе», – показывает Гиль, уверенный, что стреляла именно женщина, так как он видел женскую руку. Других подробностей он не сообщает.

Любопытна судьба брошенного оружия. «При мне, – утверждает Гиль, – револьвера этого никто не поднял. Только по дороге один из двух человек, сопровождавших раненого Ленина, объяснил Гилю: „Я подтолкнул его ногой под автомобиль“.

В это время очевидец покушения С. Батулин закричал, не растерявшись: «Держи, лови!» Позднее, в письменных показаниях, присланных на Лубянку 5 сентября 1918 года, Батулин напишет, что кричал: «Держите убийцу тов. Ленина!» С этим криком он и выбежал с заводского двора на Серпуховскую улицу. По ней группами и в одиночку бежали в различных направлениях перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди. Батулин поясняет, что своими криками он хотел остановить тех людей, которые видели, как Каплан стреляла в Ленина, и привлечь их к погоне за преступником. Судя по всему, никто не внял крикам Батулина и не выразил желания помочь ему в розысках убийцы. Пробежав от завода до трамвайной остановки на Серпуховской улице, С. Батулин остановился, так как ничего подозрительного не увидел. Только потом он заметил позади себя около дерева женщину с портфелем и зонтиком в руках, своим странным видом остановившую его внимание. Не остается ничего другого, как предположить, что Фанни Каплан – а это была она – вообще никуда не бежала. Она просто стояла все время на одном месте, на Серпуховской улице, на достаточно далеком расстоянии от заводского двора, где раздались выстрелы. Это и была та странность, так поразившая Батулина. «Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного», – заключает он.

Комиссар Батулин задает ей простой вопрос: кто она и зачем сюда попала? «На мой вопрос, – говорит Батулин, – она ответила: „ЭТО сделала не я“.

Странный ответ возбудил подозрительность Батулина. Он обыскал ее карманы и, взяв портфель и зонтик, предложил следовать за собой.

«В дороге, – продолжает Батулин, – я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов Ленина: „Зачем вы стреляли в тов. Ленина?“, на что она ответила: „А зачем вам это нужно знать?“ – что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина».

А вокруг задержанной начали уже накаляться страсти ошеломленной покушением толпы. Кто-то крикнул, что стреляла именно она. И тогда толпа пришла в неистовство. «Убить! Растерзать на куски!» – кричали разъяренные рабочие. В этой обстановке массового психоза толпы, находившейся на грани линчевания, на повторный вопрос Батулина: «Вы стреляли в тов. Ленина?» – задержанная неожиданно ответила утвердительно.

Столь несомненное в глазах толпы подтверждение виновности вызвало, по-видимому, такой приступ бешенства, что потребовалось создать цепь из вооруженных людей, чтобы предотвратить самосуд и сдержать бушевавшую массу, требовавшую смерти преступницы.

Каплан привели в военный комиссариат Замоскворецкого района, где она и была впервые допрошена.

Каплан допрашивали председатель Московского ревтрибунала A.M. Дьяконов, нарком юстиции Д.И. Курский, чекист Я.Х. Петере. Сотрудник ВЧК И.А. Фридман позднее вспоминал, что на одном из допросов присутствовал Свердлов. По делу были привлечены (арестованы и доставлены в ВЧК для допроса) 14 человек. Все были оправданы и освобождены. В следственном деле 17 свидетельских показаний, но ни одно категорически не утверждает, кто все-таки стрелял. Хотя все свидетели заявляли, что стреляла женщина.

Личность задержанной Батулиным женщины была установлена сразу. Протокол первого допроса начинался словами: «Я, Фаня Ефимовна Каплан…» До 16 лет она жила под фамилией Ройдман, а с 1906 года стала носить фамилию Каплан. На каторгу Фанни попала совсем молодой девушкой. Ее взгляды сильно изменились в тюрьме, главным образом под влиянием известных деятелей партии социалистов-революционеров, с которыми она вместе сидела, прежде всего Марии Спиридоновой. «В тюрьме мои взгляды оформились, – писала Каплан, – я сделалась из анархистки социалисткой-революционеркой».

Позднее она уточнила, что в эсеровской партии она скорее разделяет взгляды Виктора Чернова. Это было единственным, хотя и достаточно шатким основанием для объявления Каплан принадлежащей к партии правых эсеров.

На допросах Каплан, не сдерживая себя, говорила, что считает Ленина предателем революции. Дальнейшее его существование подрывает веру в социализм. «Чем дольше он живет, – убежденно заявила она, – он удаляет идею социализма на десятки лет».

Весной 1918 года Каплан предложила свои услуги в деле покушения на Ленина находившемуся тогда в Москве Нилу Фомину, бывшему члену Учредительного собрания, расстрелянному впоследствии колчаковцами. Это предложение Фомин довел до сведения члена ЦК партии эсеров В. Зензинова, а тот передал об этом в ЦК Признавая возможным вести вооруженную борьбу с большевиками, партия эсеров отрицательно относилась к террористическим актам против большевистских вождей. Предложение Н. Фомина и Каплан было отвергнуто.

Каплан осталась одна. Летом 1918 года некто Рудзиевский ввел ее в маленькую группу весьма пестрого состава и неопределенной идеологии, куда входили: старый каторжанин эсер Пелевин, не склонный к террористической деятельности, и двадцатилетняя девушка по имени Маруся. Дело обстояло именно таким образом, хотя впоследствии предпринимались попытки представить Каплан в роли создателя террористической организации.

Эта версия прочно вошла в обиход с легкой руки руководителя действительной боевой организации эсеров Г. Семенова (Васильева). В начале 1922 года Семенов и его боевая подруга Коноплева выступили с сенсационными разоблачениями. В конце февраля 1922 года в Берлине Семенов опубликовал брошюру о военной и боевой работе эсеров в 1917–1918 годах.

Однако доказать существование террористической организации во главе с Каплан, самостоятельно готовившей покушение на Ленина летом 1918 года, Семенову не удалось.

Семенов утверждал, что он случайно узнал о существовании «группы Каплан» и принял лишь ее одну в свой отряд по рекомендации эсера Дашевского.

Созданная Семеновым с помощью ЧК версия подготовки покушения и роли в нем Каплан сводилась к следующему. Для удобства слежки за Лениным город был разделен на четыре части, в каждой из которых по пятницам, когда происходили митинги, дежурил ответственный исполнитель. Исполнителями выбрали Каплан, Коноплеву, Усова и Козлова. На все митинги рассылались дежурные разведчики с задачей сообщать исполнителю о прибытии Ленина на митинг. Исполнитель должен был явиться на митинг и совершить покушение.

Задача заключалась в устранении со сцены рабочих-боевиков, у которых при встрече с Лениным немедленно пробуждалась совесть. Первым такому идеологическому искусу подвергся будто бы Усов. Он, по его словам, встретил Ленина на митинге в одну из пятниц, но выстрелить в него не смог. «Вырвать Бога у полуторатысячной рабочей массы я не решился», – покаялся Усов, после чего он и был исключен из числа исполнителей.

Вступив в отряд на последних этапах подготовки покушения, незнакомая с методами террора Фанни Каплан использовалась только для организации слежки. Коноплева, например, брала ее с собой, чтобы обучить выбору места, удобного для нападения на автомобиль Троцкого.

Поведение Фанни Каплан выстраивается теперь в логическую цепь последовательных действий. Митинг на заводе Михельсона начался поздно. «Приехала я на митинг часов в восемь», – сообщила Каплан на следствии. Ленин еще не приехал, и надо было выяснить, будет он выступать или нет. За этим занятием ее, по-видимому, и заметил до открытия митинга председатель завкома Иванов. (Он давал показания 2 сентября, в отсутствие Каплан, и назвал ее, по готовой версии, «той женщиной, которая потом стреляла в т Ленина».)

Каплан стояла у стола, где продается литература, и рассматривала книги. «Я лично не видел, чтобы она с кем-либо говорила или чтобы к ней кто-либо подходил», – заключает Иванов.

К Фанни Каплан действительно никто не подходил. Получив необходимые сведения, она сама ушла до начала митинга и передала сообщение о приезде Ленина на завод районному исполнителю, дежурившему в условленном месте на Серпуховской улице. Сама же осталась ждать результата покушения там, где ее потом и обнаружил комиссар Батулин.

Если 30 августа 1918 года Фанни Каплан выполняла функцию дежурного разведчика и на месте покушения отсутствовала, кто же стрелял в Ленина?

Степан Гиль видел женскую руку с браунингом. Если исключить Каплан, то женщиной с браунингом могла быть, скорее всего, Лидия Коноплева. Других женщин в числе исполнителей покушения в отряде Семенова не было.

Натура решительная и независимая, Лидия Коноплева обладала солидным опытом в делах конспирации и террора. Создав вместе с Семеновым боевой отряд, она первая по своей инициативе предложила весной 1918 года организовать покушение на Ленина. Коноплева взяла на себя роль исполнителя террористического акта и вместе с эсером-боевиком Ефимовым в марте 1918 года выехала в Москву. Других кандидатов на роль убийцы найти не могли. «Одни были забракованы как неподходящие, другие, как Семенов, отказались», – пишет Коноплева в своих показаниях.

Летом 1918 года Лидия Коноплева готовила восстание на судах Балтийского флота, участвовала в нескольких вооруженных экспроприациях, занималась переброской на Волгу и в Архангельск тех, кто хотел драться против большевиков на фронте.

В конце июля 1918 года Коноплева перебирается в Москву и присоединяется к отряду Семенова. Вступившую в августе в отряд Фанни Каплан она взяла под свою опеку, жила с ней на одной квартире и обучала методам слежки.

В отряде не было единодушия в выборе объекта покушения. Многие считали необходимым в первую очередь совершить покушение на Троцкого, придавая этому акту большее значение (в военном отношении). Покушение на Ленина планировалось во вторую очередь и расценивалось, скорее, как акт политический.

На первом общем совещании отряда большинство стояло за покушение на Троцкого, в этом же смысле высказывалась и Фанни Каплан. Сама Коноплева по-прежнему стояла за покушение на Ленина.

Не будем гадать, какие причины заставили Фанни Каплан взять на себя ответственность за покушение на Ленина. В революционной среде подобные поступки не являлись редкостью. Душевное расстройство Каплан остается фактом, признаваемым как современниками, так и историками. Каплан была расстреляна 3 сентября 1918 года в 4 часа дня. События 30 августа 1918 года послужили началом и оправданием красного террора. В эти дни расстреливали в одиночку и по спискам, по приговорам и по подозрению, ожидавших суда и задержанных в случайных облавах.

 

Капповский путч

 

Германия. 1920 год

В июне 1919 года командующий берлинским гарнизоном Лютвиц в беседе с военным министром Германии Носке откровенно заявил, что после согласия правительства Эберта подписать Версальский договор офицерский корпус потерял доверие к этому правительству и даже к нему – военному министру. Офицерский корпус, подчеркнул Лютвиц, считает, что нынешнее правительство необходимо заменить правительством «твердой руки» с диктаторскими полномочиями.

26 июля 1919 года Лютвиц собрал в Берлине офицеров высшего ранга; явились генералы Гофман, Хейдук, Овен, Хюльзен, Леттов-Форбек, Меркер, Липпе, Штокгаузен, Гаммерштейн, полковник Рейнгард и другие. Лютвиц изложил политическую ситуацию и поставил вопрос о том, что военные должны в ближайшее время захватить власть. «Правительство своей слабостью приведет страну к гибели, – говорил он. – Долг офицерства – взять на себя руководство нацией».

Офицерский корпус решил предъявить правительству программу, которая состояла из следующих требований: отказ от выдачи виновников войны и от сокращения армии, недопущение представителей НСДПГ в состав правительства, проведение необходимых мероприятий по обеспечению армии, восстановление в ней прежней воинской дисциплины и сохранение старых офицерских кадров.

На рубеже 1919 и 1920 годов подготовка путча вступила в решающую фазу. У майора Пабста состоялось несколько совещаний будущих руководителей переворота – Каппа, Лютвица, полковника Бауэра. Одним из главных закулисных руководителей путча был генерал Людендорф. Заговорщики устанавливали связь с видными чиновниками государственного аппарата, особенно в военном министерстве и полиции.

Прусский юнкер Вольфганг Капп получил известность в годы Первой мировой войны, когда он обвинил рейхсканцлера Бетман-Гольвега, сомневавшегося в эффективности неограниченной подводной войны, в антипатриотизме.

В «Клубе национального объединения», который стал по сути штабом заговорщиков, Капп занимал доминирующее положение. Он руководил составлением политических документов, предназначенных для публикации после начала контрреволюционного путча. К Каппу сходились все нити подпольной подготовки переворота.

Организаторы деятельно подбирали кандидатуры будущих министров. Эберту хотели предложить остаться на посту президента. В состав будущего «делового правительства» решили включить несколько социал-демократов.

Одновременно проходила чистка командного состава рейхсвера от офицеров, ненадежных с точки зрения заговорщиков. Так, Лютвиц сместил с поста своего начальника штаба Штокгаузена.

В январе 1920 года уже обсуждались сроки и план осуществления переворота.

Подготовка к путчу шла также в провинции. 14 января 1920 года генерал фон дер Гольц в директивном послании активному заговорщику капитану Бертхольду писал, что главное условие успеха переворота – это сохранение подпольных военных организаций и разъяснительная работа среди населения. Особенное внимание должно быть обращено на юношеские и спортивные организации. Если вы все это выполните, писал генерал, «то нам легко будет наставить на путь истинный население».

Очень активно готовились к путчу в северо-восточных районах страны, где были сосредоточены сравнительно крупные силы рейхсвера и добровольческих корпусов. В этих районах также размещалась 40-тысячная армия фон дер Гольца, выведенная из Прибалтики в декабре 1919 года. Под видом сельскохозяйственных рабочих солдаты были распределены по крупным имениям Восточной Пруссии.

9 марта 1920 года Лютвиц попросил аудиенцию у президента. Утром 10 марта Эберт принял генерала в присутствии Носке и нескольких других военных. Во время беседы Лютвиц вручил президенту политические требования заговорщиков, среди них: немедленный роспуск Национального собрания и выборы рейхстага; выборы президента всеобщим голосованием; назначение на министерские порты «министров-специалистов»», отказ от сокращения армии и флота; отказ от выдачи виновников войны.

После этого Эберт и Носке поняли всю опасность положения. 11 марта был отдан приказ об аресте главарей готовящегося переворота: Каппа, Лютвица, Пабста, полковника Бауэра и Шницлера. Однако, как замечает Носке, полицейский аппарат перестал функционировать. Начальник первого отдела берлинской полиции Фробозе и начальник полиции безопасности Лойе предупредили главных заговорщиков, и те скрылись.

Носке отправил адмирала Тротта и генерала фон Овена проверить слухи о готовящемся походе морской бригады Эрхардта на Берлин. Но прежде чем выполнить поручение министра, генералы сообщили о цели своей миссии Эр-хардту. Вернувшись, эмиссары доложили министру, что в лагере «все спокойно, все мирно спят». Это же заявил адъютант военного министра майор фон Гильза вечером 12 марта на пресс-конференции. «Идите и вы, господа, спать», – обращаясь к журналистам, сказал в заключение представитель военного министерства.

Между тем капитан Эрхардт привел свою бригаду в полную боевую готовность и объявил о походе на Берлин для свержения правительства Эберта. Узнав о начавшемся перевороте, Носке в ночь на 13 марта собрал совещание офицеров генерального штаба и поставил вопрос об оказании вооруженного сопротивления заговорщикам. Одни за другим участники совещания высказались против этого. Генерал Сект мотивировал свой отказ тем, что «одна часть рейхсвера не может стрелять в другую». Носке ответил, что тогда он мобилизует полицию. «К сожалению, – ответил с улыбкой Сект, – полиция тоже примкнула к восставшим». По словам Рабенау, Носке воскликнул: «Мне остается теперь лишь покончить с собой, вы все меня покинули».

Носке посоветовал Эберту созвать экстренное заседание правительства На нем было решено «во избежание кровопролития» покинуть Берлин. Правительство направилось в Дрезден искать защиты у генерала Меркера. В это время генерал уже имел приказ Каппа и Лютвица арестовать Бауэра и его министров. Но он это не сделал Капп ошибался, писал позже Меркер, полагая, что, как и пятьдесят лет назад, центр политической и экономической жизни находится в Восточной Пруссии, он не заметил, что этот центр переместился на промышленный запад. Капп считал, что если он захватит Берлин, то станет хозяином Германии Это была роковая ошибка Вот почему Сект, Меркер и Ваттер заняли по отношению к путчу выжидательную позицию.

В шесть часов утра 13 марта 1920 года морская бригада Эрхардта была введена в Берлин и расположилась лагерем у Бранденбургских ворот. Кроме того, в Берлин вошли дивизии генералов Шюльзена и Овена и ряд других добровольческих корпусов. Части рейхсвера, стоявшие вокруг Берлина, также находились на стороне путчистов.

В семь часов утра в расположение войск прибыли главари путча во главе с Каппом и Лютвицем. Капитан Эрхардт отдал им рапорт. «Мы вас благополучно доставили к Бранденбургским воротам, теперь покажите, господин тайный советник, что вы умеете навести порядок в государстве», – сказал он, обращаясь к Каппу. К этому времени уже стало известно о бегстве правительства Эберта – Бауэра из Берлина.

Генерал Лютвиц распорядился занять все государственные учреждения. Черно-бело-красный флаг взвился над рейхстагом. Бригада Эрхардта прошла торжественным маршем по главным улицам Берлина. На шлемах у солдат добровольческих корпусов под знаком свастики было мелом написано: «За Каппа, кайзера и право».

Утром 13 марта из фешенебельных кварталов города к центру Берлина устремилась хорошо одетая публика. Появилось много молодежи, студентов. Все они приветствовали путчистов. Но то был далеко не весь Берлин, и прежде всего – не рабочий Берлин. Правительственный квартал оцепили проволочными заграждениями, повсюду расставили сторожевые посты и пулеметы. Путчисты сформировали новое правительство. Капп получил портфель рейхсканцлера и премьер-министра Пруссии, генерал Лютвиц – военного министра, фон Ягов – министра внутренних дел…

На улицах был расклеен указ нового правительства. В нем говорилось о свержении старых властей и об образовании нового правительства. Прусский ландтаг был объявлен распущенным. В тот же день генерал Лютвиц издал приказ, в котором говорилось, что всю власть в Берлине и в провинции Бранденбург он взял в свои руки, что указ прежнего правительства от 13 января (имелось в виду введение осадного положения) остается в силе. Одной из первых акций путчистов было запрещение выхода всех газет, которые выступают против нового правительства. Капп также угрожал смертной казнью организаторам забастовок и пикетчикам.

Ближайшие советники Каппа и Лютвица – «теоретики» Шницлер, Грабовский и другие считали, что новое правительство не сумеет управлять страной лишь одними приказами об осадном положении, о смертной казни за забастовки и угрозами других репрессий. Надо, говорили они, опубликовать политическую и экономическую программу.

13 марта 1920 года появился «манифест» нового правительства. В этом документе Капп и Лютвиц провозглашали себя спасителями Германии от «катастрофы» и «окончательного разрушения правопорядка». Путчисты утверждали, что правительство Эберта было не в состоянии предохранить Германию от «большевистской опасности» с Востока. Новое правительство обещало «спасти» немецкий народ и от «рабства интернационального крупного капитала».

Развивая идеи «манифеста», правительство Каппа опубликовало 14 марта 1920 года экономическую и социальную программу. Оно обещало ввести льготную финансовую и налоговую систему, погашение внутренних государственных займов. Говорилось также об отмене принудительного регулирования цен, о предоставлении всем хозяйственной самостоятельности, раздавались обещания улучшить жизнь средних слоев населения и чиновничества.

14 марта Капп заявил, что правительство вполне сознает возможность оппозиции со стороны большинства рабочих. Однако оно «намерено в корне подавить выступления рабочих и лишить их приобретенных недавно прав, если они вздумают прибегнуть к силе».

Деятельность правительства Каппа не нашла благоприятного отзыва даже со стороны самых активных его сторонников. «Министр внутренних дел» путчистов фон Ягов говорил на судебном процессе, что 13 марта, когда по улицам Берлина маршировала бригада Эрхардта, Капп и другие казались людьми с крепкими нервами, но когда положение осложнилось, картина резко изменилась. Полковник Бауэр дрожал так, что не мог выговорить ни одного слова. Майор Пабст был совсем подавлен. «Идейный вождь» капповской авантюры генерал Людендорф дал правительству Каппа столь же резкий отзыв: «Едва ли я в своей жизни видел более жалкое и более позорное зрелище, чем заседание правительства, где обо всем говорили и ничего не решали».

В кругах чиновничества авторитет «правительства» путчистов был ничтожен. Об этом свидетельствует, например, неудачная попытка Каппа и Лютвица получить деньги из государственного банка. Директор банка Гавенштейн под разными предлогами отказался выдавать им крупные суммы.

На следующий день после переворота определились позиции местных властей по отношению к «правительству» Каппа и Лютвица. Обер-президент Восточной Пруссии социал-демократ Винниг 14 марта вместе с генералом фон Эс-торфом отправил Каппу телеграмму о признании его правительства. Основываясь на заявлениях Каппа, что он будет содействовать восстановлению хозяйства, Винниг и Эсторф обязались проводить в жизнь программу путчистов.

Сторонником Каппа объявил себя и генерал Леттов-Форбек в Шверине. В Бреславле добровольческие корпуса Левенфельда и Аулука также перешли на сторону путчистов Власти промышленного запада Германии были склонны поддержать правительство Эберта – Бауэра. Да и Бавария, на которую кап-повцы возлагали большие надежды, обманула их ожидания.

Из политических партий полностью поддержали Каппа и Лютвица Немецкая национальная и Немецкая народная партии.

Но противников оказалось значительно больше. Утром 13 марта 1920 года за подписью руководителей социал-демократической партии и министров социал-демократов было опубликовано воззвание с призывом к всеобщей забастовке. Вслед за этим последовало воззвание лидеров реформистских профсоюзов к рабочим и служащим Германии.

Вся Германия была охвачена забастовочной борьбой. «Это самое крупное забастовочное движение, которое до сих пор видел мир, – писал О. Фолькман, – все работы прекращены. Не ходит ни один поезд, ни один трамвай, большинство магазинов закрыто. Много чиновников покинули свои учреждения. Господствует, очевидно, непреклонная воля скорее погибнуть, чем подчиниться правительству Каппа».

В рабочих районах и предместьях Берлина происходили вооруженные столкновения рабочих отрядов с контрреволюционными войсками и частями самообороны. Не обошлось без жертв.

Правительство Каппа – Лютвица просуществовало только пять дней, капитулировав 17 марта 1920 года. В своем заявлении по этому поводу Капп писал: «После того, как правительство Бауэра решило выполнить важнейшие политические требовании, которые послужили причиной образования 13 марта 1920 года правительства Каппа, рейхсканцлер Капп считает свою миссию выполненной и подает в отставку».

В полдень 18 марта бригада Эрхардта покидала Берлин. Ее командир выступил перед солдатами с речью, в которой убеждал их не сдавать оружия и не отказываться от поставленной цели. «Я остаюсь вашим политическим вождем, и я позабочусь о вас», – сказал Эрхардт солдатам.

Находившийся в Берлине вице-канцлер коалиционного правительства Шифер обратился к населению с воззванием, в котором говорилрсь: «Восстание подавлено. Конституционный порядок восстановлен. Правительство республики вновь обладает всей полнотой власти, принятой от народа».

Поразительно, но даже Капп и Лютвиц не были арестованы. С них взяли «честное слово», что они явятся в суд по первому же вызову; преступники воспользовались милостивым отношением к ним и сбежали за границу. Так же поступили и другие руководители контрреволюционного путча.

21 мая 1920 года военное министерство сделало сообщение о ходе следствия и о результатах судебного преследования капповцев. Из этого документа явствовало, что было возбуждено судебное следствие против 852 офицеров; из них 412 были амнистированы как «попутчики» или «случайные участники», 109 офицеров признаны невиновными. Некоторое количество военных – участников путча поплатились своими командными должностями и были уволены из рейхсвера. В их числе оказались те из офицеров, которые проявили особую непримиримость к республиканскому строю (генералы Леттов-Форбек, фон Ледебур, адмирал фон Трота, контр-адмирал фон Леветцов, полковник Вагенгейм и некоторые другие).

В конечном итоге лишь три активных участника капповского путча вынуждены были сесть на скамью подсудимых. Этот процесс состоялся только в декабре 1921 года, почти через два года после событий. Судили бывших министров правительства Каппа – Лютвица – фон Ягова, Вагенгейма и Шилле. Однако лишь фон Ягов был осужден на пять лет тюремного заключения, остальные были оправданы Ягов находился в крепости Гольнов недолго; он провел это время в приятных прогулках и на охоте. Вскоре и он был амнистирован. Капп вернулся в Германию в 1922 году и вскоре умер в тюрьме.

 

Переворот Зхута

 

Иран. 21 февраля 1921 года

Политическое положение в Иране к концу 1920 года было очень сложным. В Гиляне, Азербайджане, Хорасане и других провинциях продолжалась борьба против английского империализма и шахского правительства.

Несмотря на отставку в конце лета 1920 года кабинета Восуга од-Доуле и формирование «либерального» правительства Мошира од-Доуле, недоверие к правящим кругам Ирана среди народа не уменьшалось. Поэтому кабинету Мошира од-Доуле также пришлось уйти в отставку, и осенью 1920 года было создано правительство Сепахдара, на которое возлагалась задача покончить с народными волнениями в стране. Но и правительство Сепахдара не смогло предпринять в этом отношении никаких действенных мер.

Для создания сильного правительства, способного быстро «навести порядок» в стране, с конца 1920 года в Иране велась подготовка государственного переворота. По свидетельству X. Макки, автора «Двадцатилетней истории Ирана», в начале 1921 года к перевороту готовились: 1) группировка Сардара Асада Бахтияри – одного из крупнейших феодалов Ирана, пользовавшегося большим влиянием среди бахтиарских племен. В конце 1920 года, как указывает Макки, в Исфагане состоялся съезд ханов племен, рассмотревший вопрос о возможностях организации похода на Тегеран и осуществления государственного переворота. Лишь разногласия между ханами помешали этой группировке немедленно приступить к активным действиям; 2) группировка Салара Джен-га – крупного феодала, под командованием которого находилось значительное число вооруженных бахтиарских отрядов; 3) группировка Сеид Зия эд-Дина и Носрета од-Доуле, которая хотела произвести переворот, опираясь на британских союзников. Оба ее лидера были ярыми англофилами, причем Нос-рет од-Доуле, выехав в Европу еще в 1919 году, долгое время пробыл в Англии и, «еще будучи в Лондоне, выработал план и помчался в Тегеран, чтобы осуществить переворот».

Последнее обстоятельство подтверждает Эсфендияри, работавший тогда в иранском посольстве в Лондоне: «За несколько месяцев до переворота, во время пребывания в Лондоне покойного Фируза-мирзы (Носрета од-Доуле) там происходили переговоры и была достигнута договоренность о том, что он составит и возглавит кабинет».

В то же время и тегеранские придворные круги не оставались пассивными: «Мы имеем сведения, – пишет Малек ош-Шоара Бахар в „Краткой истории политических партий Ирана“, – что во время встречи шаха со своим отцом в Стамбуле там разрабатывался план переворота при помощи казачьей бригады… Именно с этой целью шах не хотел распылять казачьи войска и даже препятствовал тому, чтобы они объединились с жандармерией под единым командованием».

Кандидатом на пост будущего главы правительства англичане выдвинули Сеид Зия эд-Дина, который в качестве редактора тегеранской газеты «Раад» находился в тесном контакте с британской миссией.

Его путь к государственной власти начался лишь в 1919 году. Тогда он стал активным участником созданной Восугом од-Доуле, главой правительства Ирана, тайной организации под названием «Комитет черной руки», ведшей методами террора борьбу с противниками англо-иранского соглашения. В конце 1919 года Сеид Зия эд-Дин был назначен руководителем иранской дипломатической миссии, направленной в Баку для ведения переговоров о заключении союза с муса-ватистским правительством Азербайджана. Цель союза состояла в создании ирано-азербайджанской конфедерации под протекторатом Англии.

После падения кабинета Восуга од-Доуле летом 1920 года Сеид Зия эд-Дин отошел от дел, но с приходом к власти в ноябре 1920 года кабинета Сепахдара вновь стал близок к правительственным кругам. Уже тогда возникла идея о введении его в состав кабинета Сепахдара. Можно предположить, что именно Сеид Зия эд-Дин был одним из неназванных по имени лиц, обращавшихся в октябре 1920 года к премьер-министру с предложением создать иранские военные формирования численностью в 15 тысяч человек под руководством британских офицеров. Тогда же он активно занялся вербовкой союзников в предстоявшей борьбе за власть, используя в этих целях созданный им в столице филиал «Железного комитета», который превратился в главный инструмент подготовки и осуществления государственного переворота, а его члены впоследствии стали близкими помощниками Сеид Зия эд-Дина во время нахождения его у власти.

Сеид Зия эд-Дин активизировался в январе – феврале 1921 года – в период, когда британская миссия в Тегеране была особенно озабочена поисками «сильного, реакционного премьер-министра». Англичане в это время уже не надеялись, что Сепахдар окажется в состоянии сформировать правительство, «приемлемое и для шаха, и для правительства его величества». А все другие кандидаты – Мустоуфи оль-Мемалек и даже принц Фируз, соглашались возглавить правительство только в том случае, если Англия согласится на пересмотр условий англо-иранского соглашения 1919 года. Кабинет Сепахдара лишь номинально заполнял вакуум государственной власти, и было ясно, что его дни сочтены. В это время на политической сцене в Тегеране и появился Сеид Зия эд-Дин.

Поддержка группировки Сеид Зия эд-Дина англичанами выражалась не только в материальной помощи, но и прямом давлении, которое они оказывали на правительство Сепахдара. В начале января Шахиншахский банк сообщил, что вскоре будет приостановлен обмен иранской валюты. В то же время он начал искусственно понижать курс иранских бумажных денег. «Приближающаяся эвакуация английских войск, – отмечала газета „Тайме“, – которая совпадает с решением имперского банка перевести деньги за границу, вызвала панику среди персов». Наконец, в боевую готовность были приведены и британские вооруженные силы, находившиеся на территории Ирана.

Осуществление переворота возлагалось на казачью дивизию, основные силы которой находились в то время в Казвине. Участие армии в перевороте должно было придать ему «национальную» окраску, и в этом смысле расчет заговорщиков всецело оправдался. Кандидатура командира дивизии была утверждена англичанами. На этот пост претендовали иранские генералы Галан, Амир, Мо-сег и полковник Реза-хан. Когда двое первых отказались, командиром дивизии был назначен последний.

Остановив свой выбор на командире Тебризского отряда казачьей дивизии Реза-хане, представители британского военного командования и разведки считали, что он больше других подходил для этой роли. Огромное честолюбие и сила характера выделяли его из среды офицеров дивизии, и эти качества были немаловажны для обеспечения успеха задуманного предприятия. Те, кто выбирал, не могли не оценить и другую черту характера Реза-хана – его склонность к интриге и способность предать всякого ради достижения своих честолюбивых замыслов. Англичанам было хорошо известно, что в феврале 1918 года Реза-хан был среди иранских офицеров главным сообщником полковника Старосельского в организации мятежа, направленного против командира казачьей дивизии полковника Клерже. В результате их действий Клерже был отстранен от командования дивизией и его место занял Старосельский, а Реза-хан получил внеочередное повышение по службе.

Реза-хан не возник бы как политическая фигура, если бы он не был выбран на роль военного руководителя заговора. Реза-хан по своим политическим убеждениям не был ярко выраженным националистом, так как никогда не находился в связях с представителями национальных сил или известными националистическими деятелями Ирана. Единственная политическая организация, в которой он, как утверждается в некоторых публикациях, состоял или сотрудничал, был «Железный комитет» Сеид Зия эд-Дина. Больше оснований предположить наличие у Реза-хана определенной неприязни к иностранным офицерам, которым он должен был подчиняться. Это может быть объяснено не столько национализмом, сколько огромным честолюбием Реза-хана и его стремлением к власти, к личной диктатуре.

Для обеспечения успеха заговора через английское посольство была достигнута договоренность с жандармерией и другими вооруженными отрядами, находившимися в Тегеране. Таким образом, возможность более или менее серьезного сопротивления была устранена. Накануне захвата Тегерана, когда стало известно о приближении к столице казачьей дивизии, жандармским частям, направленным ей навстречу, были выданы винтовки без патронов. Между тем жандармские части могли без труда разбить уставших казаков.

16 февраля 1921 года Казвинский отряд казачьей дивизии получил приказ выступить на Тегеран. В то же время британские войска, стоявшие под Казвином, были переброшены поближе к Тегерану, к местечку Кередж. Реза-хан заручился поддержкой генерала Айронсайда, командующего английскими войсками в Иране, полковника Исмейса и других английских офицеров на случай каких-либо осложнений.

20 февраля по Тегерану стали распространяться слухи, что к столице с неизвестными целями приближаются казачьи части. Накануне правительство получило телеграфное донесение из местечка Енги-Эмам, что оттуда по направлению к Тегерану 7 февраля прошел казачий отряд под командованием Реза-хана. На телеграфные запросы правительства, посланные от имени шаха, был получен ответ, что казаки едут в столицу получить причитающееся им жалованье и Повидаться с родными. Затем всякая связь вообще была прервана.

19–20 февраля правительство беспрерывно заседало, намечая меры проти-водействия заговорщикам, но дальше разговоров дело не пошло. После того как отряд казаков, двинутый по приказанию Сепахдара навстречу Казвинскому отряду, перешел на сторону Реза-хана, правительство фактически потеряло власть.

21 февраля 1921 года (3 хута 1299 года) войска заговорщиков остановились Недалеко от Тегерана. Хотя они были уверены, что серьезного сопротивления им оказано не будет, тем не менее в течение нескольких часов они не решались вступить в город.

Поздно вечером 21 февраля Сепахдар сделал последнюю попытку спасти Положение, послав к заговорщикам делегацию. «Когда стало известно, что ка-Зачьи силы двинутся на Тегеран, – писал корреспондент „Тайме“, – Моайед °Ль-Мольк, представлявший шаха, и Адиб ос-Салтане от имени Сепахдара вместе с членами английской миссии и военным атташе выехали навстречу казакам в Мехрабад, последнюю стоянку перед Тегераном. В ходе переговоров Реза-хан заявил о решимости захватить столицу и создать военное правительство, спо-собное защитить город после вывода британских войск. Он объявил себя противником большевиков и сторонником англичан».

Около полуночи казаки вошли в столицу. Как и ожидалось, они не встретили никакого сопротивления. Исключением был один из полицейских участков, гАе завязалась непродолжительная перестрелка (да и то, очевидно, по какому-то недоразумению). К утру 22 февраля весь город оказался занят казаками.

Члены кабинета разбежались еще накануне вечером, а сам Сепахдар нашел убежище в английском посольстве. Шахский двор пребывал в сильном волнении, так как в столице распространялись самые невероятные слухи о решительности и «революционности» Сеид Зия эд-Дина. В городе было введено военное положение. Телеграфная и телефонная связь внутри Тегерана и с провинциями казалась прерванной. В то же время полными хозяевами столицы стали казаки, которые ограбили много лавок тегеранского базара и частных домов, хотя сам Реза-хан утверждал, что ничего подобного не было. В первые дни после Переворота жизнь в столице казалась замершей.

22 февраля в шахский дворец явился представитель Сеид Зия эд-Дина Багир-хан. Он уверил шаха в благих намерениях заговорщиков, в их «любви к шаху и патриотизме». После этого шах поручил Сеид Зия эд-Дину формирование Нового правительства. По особому указу шаха Реза-хану присвоили титул главнокомандующего «Сардар Сепах»; кроме того, он был официально назначен командиром казачьей дивизии.

В ночь на 23 февраля в Тегеране начались аресты крупных феодалов, политических деятелей, бывших министров и даже приближенных шахского двора В первую очередь были арестованы все лица, высказывавшиеся против соглашения 1919 года, затем многие студенты медресе, чиновники и редакторы газет, критиковавшие кабинет или мероприятия Сеид Зия эд-Дина.

26 февраля Сеид Зия эд-Дин опубликовал программу своего правительства. В ней отмечалось тяжелое положение Ирана и указывалось, что к этому привели страну знать и вельможи. Сеид Зия эд-Дин писал: «Нужно, чтобы цена труда и страданий рабочих и крестьян была признана и период их мучений кончился Для достижения этой цели первым необходимым шагом является раздел пустошей и государственных земель между крестьянами, установление справедливости в отношениях между помещиком и крестьянином, чтобы его жизнь была обеспеченной». Касаясь вопроса о народном образовании, Сеид Зия эд-Дин писал: «Необходимо, чтобы были основаны школы… и дети всех слоев населения, в том числе и крестьян, могли бы пользоваться благами образования». В разделе, посвященном внешней политике, говорилось об отмене соглашения 1919 года, о равноправии в отношениях с иностранными государствами. Призывая создать крепкую армию для осуществления всех этих мероприятий, он заявлял: «…и даже, если родной брат будет препятствием на пути спасения страны, я не пощажу его».

1 марта 1921 года Сеид Зия эд-Дин представил шаху сформированное им правительство. Постепенно министерства, закрытые после переворота, начали заниматься своим обычным делом; со 2 марта стали работать телеграф и телефон; открылся базар. Военное положение, однако, продолжало сохраняться. Конституционные и религиозные законы были отменены, национальный меджлис распущен… Особое внимание правительство уделяло полиции. Для предупреждения нового заговора и из страха перед народом были запрещены демонстрации, всякие собрания, хождение ночью по улицам и т. д. Все это предусматривалось особым приказом Реза-хана. Став сардар сепахом, Реза-хан сначала постарался укрепить свое положение, а затем занять пост командующего всеми вооруженными силами страны.

Правление «черного кабинета» Сеид Зия эд-Дина, продержавшегося у власти всего 93 дня, знаменует собой один из самых мрачных периодов новейшей истории Ирана. Долгое время после падения правительства Сеид Зия эд-Дина правящие круги Ирана кстати и некстати поминали его имя, чтобы обелить себя и свалить на бывшего премьера ответственность за тяжелое положение страны. О Реза-хане же – одном из главных исполнителей переворота 3 хута, который приобрел большую силу, – эти депутаты писали: «Иранское командование казачьей дивизии, не ведая истины и по ошибке… помогло исполнению замыслов Сеида… Уважаемый Сардар [Реза-хан], иранец, понял, что его верность и храбрость были использованы злоумышленно иностранцами и неким вором и предателем родины».

Реза-хан ежегодно отмечал дату переворота как национальный праздник. По свидетельству Бахара, однажды Реза-хан обратился к журналистам, требуя, чтобы только его считали главным организатором переворота 1921 года. Сеид Зия эд-Дин очень короткое время пробыл в Иране после вывода из страны британских войск. Тотчас после вынужденной отставки он, опасаясь расплаты за свою антинациональную политику, бежал под защиту английских штыков в Багдад. Потом этот деятель долго жил под сенью британской власти в Палестине и вновь появился в Иране лишь в годы Второй мировой войны, что тоже совпало с пребыванием в стране частей английской армии.

 

Переворот Муссолини

 

Италия. 1922 год

К концу 1920 года фашизму удалось заручиться широкой политической поддержкой. На выборах в мае 1921 года, выступая в антисоциалистическом союзе вместе с Джолитти, чего либералы так и не смогли простить престарелому премьеру, фашисты провели в палату депутатов тридцать пять человек (или 7 процентов от общего количества депутатов). И это был уже важный шаг к будущей диктатуре Муссолини.

24 октября 1922 года Бенито Муссолини заявит: «Либо нас добровольно допустят к управлению, либо мы захватим власть, совершив поход на Рим». Но пока, в 1921 году, это был секрет, хотя все было нацелено на этот марш. Муссолини считал, что еще только Джолитти мог бы воспрепятствовать броску фашистов, используя свой авторитет в армии и на флоте. Но восьмидесятилетний политик оказался тяжел на подъем и не просчитал всей глубины опасности и возможности катастрофы в будущем.

В непредсказуемой и хаотической итальянской жизни Муссолини начал собирать вокруг себя группу преданных революционеров, готовых захватить власть от имени рабочих, независимо от того, поддерживали их рабочие или нет. И именно он возглавит их. Он видел, что перед войной влияние социалистов упало, и покинул партию, так как понимал, что она не в состоянии привести его к власти; но его мог привести к власти фашизм, а власть, как всегда, возбуждала его. «Я обуян этой дикой страстью, – признавался он многие годы спустя. – Она поглощает все мое существо. Я хочу наложить отпечаток на эпоху своей волей, как лев своими когтями! Вот такой отпечаток!»

Цель всегда оправдывает средства. Например, фашистская политика «сквадризма» (сквадра – фашистский боевой отряд) явилась преднамеренной попыткой вызвать брожение и разочарование. Выдавая себя за патриотически настроенных противников большевиков, «сквадристам» удалось спровоцировать и усилить анархию, что заставило народ согласиться с навязанным ему авторитарным режимом.

Подавляющая часть фашистского руководства ощущала необходимость придать движению какую-то законченную форму и провозгласить создание партии. Выступая на учредительном съезде, Муссолини изложил ее экономическую программу. Мы против социализма, без обиняков заявил он, но и против слабости буржуазного государства, неспособного управлять производством. В экономике – мы либералы и, придя к власти, вернем в частные руки железные дороги, почту, телеграф, телефон и некоторые отрасли промышленности. «Классовая борьба – это сказка, – продолжал Муссолини, – потому что человечество нельзя разделять. Пролетариат и буржуазия как таковые не существуют, будучи звеньями одной и той же формации».

Тогда же Муссолини предлагают занять пост генсека. Он демонстративно отказывается от этого поста – жест, типичный для Муссолини. В среде каме-ратов (так обращались друг к другу фашисты) его все чаще называли дуче, а дуче должен быть выше партийной текучки. И хотя формально Муссолини стал лишь членом руководства партии, на деле он обладал всей полнотой власти, и его авторитет в ПНФ был непререкаем.

После выборов в мае 1921 года Муссолини в тридцать семь лет стал общенациональной фигурой, лидером политической партии, численность и влияние которой возрастали из месяца в месяц. То, что он продолжал оставаться в руководстве движения, было самым удивительным проявлением его политического дарования, так как фашисты, несмотря на их милитаристские тенденции и прокламированное единство, фактически представляли собой весьма разнородную группу. Муссолини постоянно приходилось уточнять предыдущие декларации, изменять курс, который ранее объявлялся неизменным, даже противоречить самому себе в попытках контролировать самых нетерпеливых «сквадристов», одновременно подавая себя в выступлениях и статьях, публиковавшихся в его газете, как пламенного революционера из Романьи.

Чтобы укрепить опору фашистов, он ссылался, в частности, на огромную роль, которую савойская династия играла и будет играть в истории страны, хотя незадолго до этого он часто говорил о «республиканских тенденциях фашизма». В стремлении добиться поддержки Джолитти на включение фашистских кандидатов в его список, он был готов поддержать Рапалльский договор, который не удовлетворил притязаний Италии на Далмацию. Желая заручиться поддержкой промышленников и производителей, финансовая помощь которых была ему крайне необходима, он заявил в одном из своих резких выступлений в палате депутатов, что следовало бы покончить «с дальнейшими попытками захвата предприятий», хотя подобные акции он поддерживал всего за полтора года до этого.

И тем не менее в августе 1921 года он сделал большой шаг в противоположном направлении, подписав акт примирения с социалистами и заявив, что «смехотворно говорить о том, что итальянский рабочий класс движется к большевизму»; он пообещал защищать данный пакт. «Если фашизм не пойдет за мной в сотрудничестве с социалистами, – добавил он, – тогда никто не заставит меня идти за фашизмом».

Но спустя три месяца, когда стало ясно, что фашизм не готов идти за ним, а фашистские союзы не пожелали прислушаться к его предостережению о том, что власть ускользает у них из рук и необходимо закрепить успехи фашистов с помощью парламентского компромисса, пакт был отвергнут. И все это время, постоянно подчеркивая на совещаниях фашистов, что необходим и неизбежен государственный переворот, который покончит с парламентом и либеральным государством, Муссолини столь же настойчиво сдерживал своих более нетерпеливых коллег Итало Бальбо, Дино Гранди и Роберто Фа-риначчи от практического осуществления этих идей. В отличие от них он не был столь уверен в том, что фашизм достаточно силен и можно наверняка рассчитывать на успех, и активнее, чем они, стремился к тому, чтобы фашисты достигли власти при одобрении народа. «Беда Муссолини заключается в том, – заявил один из его радикальных сообщников, – что он желает всеобщего благословения и меняет свою позицию по десять раз в день, чтобы получить его».

В августе 1922 года после многих месяцев колебаний и сомнений Муссолини счел, что настало его время На тот месяц к возмущению отчаявшейся общественности была назначена всеобщая забастовка. Муссолини заявил, что если забастовку не предотвратит правительство, это сделают фашисты Ему вновь представилась возможность прибегнуть к насилию во имя закона и порядка. В Анконе, Легорне и Генуе «сквадристы» атаковали принадлежавшие социалистической партии здания и сожгли их дотла. В Милане они вывели из строя типографское оборудование «Аванти!»

Спустя два месяца на партийном съезде в Неаполе Муссолини, находясь под явным впечатлением решимости 40 000 фашистов, говорил и угрожал больше обычного. «Мы имеем в виду, – заявил он, – влить в либеральное государство, выполнившее свои функции… все силы нового поколения, проявившиеся в результате войны и победы… Либо правительство будет предоставлено в наше распоряжение, либо мы получим его, пройдя маршем на Рим».

«Рим! Рим!» – закричали клакеры. «Рим! Рим!» – вторили им тысячи голосов.

На съезде был избран руководящий орган, а также принят план восстания, состоявший из пяти пунктов. Некоторые иерархи считали, что технически фашистские кадры еще не вполне готовы. Однако Муссолини, веривший в свою интуицию, сказал: «Революционный акт похода на Рим должен быть совершен сейчас или никогда. Время созрело, правительство прогнило».

Поход на Рим уже обсуждался Муссолини и четырьмя ведущими фашистами, которых позднее стали называть «квадрумвирами». Это были Итало Бальбо, 26-летний лидер «сквадристов»; генерал Эмилио де Боно, в прошлом – командир IX корпуса итальянской армии; Чезаре Мария де Векки, депутат от партии фашистов; Микеле Бьянки, генеральный секретарь партии. Бальбо позднее высказал мнение, что именно он с Бьянки выступил с идеей похода на Рим, а Муссолини занял столь осторожную позицию, что пришлось сказать ему, что марш на Рим состоится, хочет он этого или нет. Версия Муссолини расходится с приведенной, но нет сомнения, что независимо от того, были его колебания искренними или нет, они, несомненно, позволили ему поддерживать контакт со всеми своими противниками, каждый из которых до последнего момента надеялся на то, что даже в такое время он предпочтет сотрудничество с ними вместо того, чтобы возглавлять переворот.

Руководство фашистскими отрядами приняло решение провести 27 октября всеобщую мобилизацию фашистов, а 28 октября атаковать главные центры страны. Три колонны сквадристов должны были войти в Рим, предъявить ультиматум правительству и овладеть основными министерствами. В случае провала операции предполагалось провозгласить создание фашистского правительства в Центральной Италии и готовить новый «поход на Рим».

Жена Муссолини Ракеле записывала. «27 октября 1922 года. Какой день! Вечером внезапно появился Бенито „Быстро соберись, и Эдда тоже, мы идем в театр“. Я была поражена Я знаю, что он любит театр, но мне показалось странным, что в такой критический момент он может посвятить столько времени развлечениям. Он весело насвистывал, застегивал воротничок. Вот мы уселись все трое в ложе театра Манцони. Он говорил мне: „Смотри в оба, замечай все, но не раскрывай рта“. Я отметила, что многие бинокли нацелены на него.

Он шепчет: «Новость об объявленной мобилизации фашистов уже распространилась. Будем вести себя как ни в чем не бывало». Но это трудно. Уже стучат в дверь ложи, и Бенито должен открывать К счастью, в зале темно, и он может, не привлекая внимания, подняться, отдать приказания и возвратиться на свое место, делая вид, что внимательно смотрит спектакль. Во втором акте он внезапно встал, прошептав мне на ухо. «Все готово». Он взял меня за руку, и мы ушли из театра почти бегом. Дома он несколько раз поговорил по телефону. Один раз разговор был очень напряженный он говорил с группой фашистов, которые настойчиво просили разрешить захватить штаб-квартиру «Кор-рьере делла сера», занявшей враждебную позицию по отношению к фашистскому движению, Бенито отказал в категорической форме Как только он вышел, раздался новый телефонный звонок, и вновь речь шла о намерении взорвать редакцию газеты. Я повторила запрещение…»

Правительство объявило о желании ввести военное положение, однако король, опасавшийся, что это приведет к гражданской войне, и почти уже готовый смириться с фашистским правительством, отказался подписать декрет и тем самым лишил кабинет власти. В условиях отчаянного положения, сложившегося в связи с приближением фашистских колонн к столице, отдельным лидерам фашистской партии было предложено занять места в новом коалиционном правительстве правых под руководством Антонио Саландры. Гранди и де Векки советовали Муссолини принять это предложение. Однако он отказался. Он рассчитывал теперь на всю полноту власти и не был склонен к компромиссу; хотя его и преследовал страх, что, возможно, он зашел слишком далеко.

Муссолини по-прежнему находился в Милане. Его офис был окружен армейскими частями и полицией, и он продолжал выглядывать из окна и постоянно осведомляться о новостях по телефону. Бенито делал огромные усилия, чтобы казаться спокойным и уравновешенным, однако его возбуждение походило на истерию. Когда танковый дивизион двинулся по улицам в направлении «Пополо д'Италия», он выбежал из здания с винтовкой в руках, выкрикивая что-то несвязное, и чуть было не был подстрелен своим же сторонником, который был возбужден еще более него. Фактически маршу фашистов не было оказано никакого сопротивления Армия и полиция были готовы оставаться в стороне и не вмешиваться в ход событий.

Утром 29 октября 1922 года из Рима раздался телефонный звонок: его вызывали к королю на консультацию. «Подтвердите приглашение письменно», – коротко сказал он. Самообладание возвращалось к нему. Вскоре пришла телеграмма: «Очень срочно. Прочитать немедленно. Муссолини – Милан. Его Величество Король просит Вас незамедлительно прибыть в Рим, так как он желает предложить Вам взять на себя ответственность сформировать Кабинет. С уважением. Генерал Читтадини».

В тот же вечер Муссолини выехал в Рим поездом. Видимо, для того, чтобы его черная рубашка казалась более респектабельной, к радости одного журналиста он надел еще котелок и гетры. Когда Муссолини представился королю, то извинился за свое необычное одеяние. «Извините меня, пожалуйста, за внешний вид, – сказал он и тщеславно добавил: – Я прямо с поля боя».

Дуче был столь беспредельно самоуверен, что, став во главе правительства и не имея ни малейшего опыта управления, с лихостью принялся плодить многочисленные декреты и распоряжения. Эта деятельность носила сугубо эмпирический характер, но ее направленность была очевидна. Муссолини стремился сосредоточить в своих руках всю полноту власти, в первую очередь – исполнительной.

Вторым институтом, укрепившим личную власть Муссолини, стала фашистская милиция, существование которой было узаконено декретом короля. Отныне боевики оказались «на службе у отечества». Они присягали на верность королю, но действовать должны были «по приказам главы правительства». Тем самым дуче получил в свои руки мощное террористическое орудие подавления инакомыслия и оппозиции.

 

«Пивной» путч

 

Германия, Бавария. 8–9 ноября 1923 года

Весна 1923 года была отмечена в Германии тяжелыми кризисными явлениями. Уже в январе в Рур, важнейший промышленный район Германии, вошли французские войска. Обесценение денег достигло фантастических цифр. Людей охватывали апатия, отчаяние. Все чаще возникали забастовки, голодные и антивоенные демонстрации.

30 апреля лидер Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП) Гитлер созывает митинг и заявляет, что нацисты готовы навести порядок в стране. Несмотря на запреты баварского правительства, вскоре нацистское войско собралось в предместье Мюнхена Обервизенфельде. Там были не только мюнхенцы, но и члены военизированных союзов, съехавшиеся из разных мест. Однако все они стояли в полном бездействии, хотя имели и винтовки и легкие пулеметы. Гитлер в солдатской каске и с Железным крестом на груди метался по полю, ожидая условного знака от Рема. С ним вместе были командиры военизированных отрядов Вебер, Грегор Штрассер, лейтенант Россбах, Крибель и многие другие. Но Рем знака так и не подал, его в это время распекал генерал Лоссов. Несмотря на советы Крибеля и Штрассера, Гитлер не решился сдвинуться с места, боясь регулярных частей рейхсвера.

Обескураженный баварский лидер нацистов исчез с политического горизонта на все лето. Появился он только осенью, когда власть в Баварии фактически сосредоточилась в руках триумвирата: Карра, командующего баварскими войсками генерала Лоссова и полковника Зайссера, полицай-президента. Триумвират на первых порах был враждебно настроен к центральному правительству в Берлине.

В этой ситуации Гитлер и его сообщники вновь и вновь пытались прощупать, не согласятся ли генерал Лоссов, действующий из-за кулис Карр, полковник Зайссер и такие могущественные персоны, как рурский промышленник Стиннес, лидер «пангерманцев» Класс, командующий рейхсвером генерал фон Сект, в случае провозглашенного правыми организациями «похода на Берлин» предоставить нацистам за их услуги по усмирению народных волнений положенную долю власти. Но ясного ответа они не получили.

В начале сентября, всего через три недели после падения правительства Куно, возникшее в январе 1923 года организационное сотрудничество баварских правых союзов, включая и НСДАП, оформилось в «Германский боевой союз». Политическим лидером этого союза стал Гитлер, военным руководителем подполковник в отставке Герман Крибель.

Гитлер и его ближайшие сообщники, которые уже неоднократно вселяли в своих унтер-фюреров надежду на предстоящий путч против Веймарской республики, снова попытались использовать затруднительное положение общегерманского правительства для государственного переворота. Они наметили на 27 сентября 1923 года проведение в Мюнхене 14 крупных митингов, на которых, по информации властей, намеревались подать сигнал к «нанесению удара». Однако правительство земли упредило его, запретив эти сборища, а также назначив Карра генеральным комиссаром Баварии и передав ему исполнительную власть чрезвычайного характера.

Монархист Карр втайне, видимо, тоже мечтал свергнуть берлинских политиков и восстановить в Баварии монархию, то есть дом Вительсбахов, после чего и вовсе отделиться от Германии. Не случайно его заместитель Ауфзесс призвал 20 октября к «походу на Берлин» и подверг оскорблениям президента Эберта, по профессии шорника. Спустя четыре дня генерал Лоссов, который тоже принадлежал к числу ближайших доверенных Карра, заявил о необходимости вступления в Берлин и установления «национальной диктатуры».

Однако Карр и его приспешники ориентировались на совместные действия с генералом Сектом, который располагал внушительными средствами власти. 3 ноября Карр послал другого своего доверенного, начальника баварской полиции полковника Зайссера, в Берлин, поручив ему изложить командующему рейхсвером свой план установления «независимой от парламента, свободной национальной диктатуры», которая должна своими «решительными мерами» выступить «против социалистической нечисти». Сект по этому поводу заметил: «Это моя цель… Различие в темпе, а не в цели».

Твердо намереваясь подчинить все оппозиционные военизированные формирования командованию Лоссова и тем самым обеспечить себе в совместной с Сектом акции максимум самостоятельности, Карр 6 ноября созвал совещание представителей так называемых отечественных объединений для непосредственной подготовки решающего удара по Берлину. От «Германского боевого союза» в совещании участвовал только его военный руководитель Крибель. Политического руководителя этого союза Гитлера даже не пригласили.

Разумеется, Гитлер и его ближайшие сообщники были этим крайне обозлены. Они ни в коем случае не желали дать оттеснить себя теперь, когда для них на карту было поставлено решительно все. По настоянию Гитлера Людендорф во второй половине дня 8 ноября предстал перед триумвиратом Карр – Лоссов – Зайссер и потребовал включить «Германский боевой союз» в работу по политическому планированию заговора. Когда же это требование было отклонено, Гитлеру не осталось ничего иного, как ошеломляющим маневром заставить «взбунтовавшееся начальство» признать участие фашистов в задуманном государственном перевороте.

Подходящий случай представился в тот же самый вечер во время «митинга отечественных сил» в пивном зале «Бюргербройкеллер». На нем Карр, заранее оправдывая запланированную антиреспубликанскую акцию, выступал в связи с 5-й годовщиной Ноябрьской революции перед министрами, чиновниками, военными и коммерсантами с докладом «От народа к нации».

Около 21 часа в дверях огромного зала возникла свалка, раздались громкие выкрики, с опрокинутых столов со звоном покатились по полу пивные кружки. Не успел Карр собрать свои бумаги, как в зал ворвалось несколько десятков человек в коричневой форме; на рукавах повязки со свастикой, на головах стальные каски. Сопровождаемый двумя охранниками, Гитлер устремился вперед. Добежав до сцены, он вскочил на стул и потребовал тишины. Гул голосов не смолк, и он приказал одному из телохранителей выстрелить в потолок. Выстрел заставил всех замолчать. Было слышно, как с потолка посыпалась штукатурка.

В воцарившейся тишине Гитлер прокричал, что «национальная революция» началась и зал оцеплен штурмовиками с тяжелым оружием. Потом он произнес несколько фраз о «величии момента». Сохранявший видимость спокойствия Карр и его свита удалились вместе с Гитлером в соседнюю комнату.

Лишь только дверь за ними закрылась, в зале раздался сдержанный смех, послышались возгласы: «Комедия!», «Театр!» Тогда штурмовики вывели из зала премьер-министра Баварии Книллинга и еще двух-трех видных лиц. Командовавший погромщиками Геринг, стоя на трибуне, еще раз выстрелил в потолок. Шум стал стихать. Тогда Геринг, как сообщает очевидец, «громким голосом, весьма жестко и энергично» заявил: удар направлен не против господина генерального комиссара, не против рейхсвера, а против «марксистско-еврейского правительства» в Берлине.

После замешательства, во время которого Гитлер, то и дело выбегая из соседнего помещения, еще пару раз выстрелил из своего браунинга в воздух, было провозглашено, что три «сильных человека» Баварии Карр, Лоссов и Зайссер вступили в союз с нацистским фюрером и во главе с ним и вместе с генералом Людендорфом создали «национальное правительство» Германии. Новые министры, прежде всего объявленный «регентом» Баварии Карр, произнесли короткие, но воодушевившие присутствовавших речи и заверили «рейхсканцлера» Гитлера в своей верности. Свежеиспеченный «имперский военный министр» Лоссов произнес здравицу в честь появившегося в последнюю минуту «главнокомандующего» Людендорфа: «Желание вашего превосходительства для меня закон! Я соберу армию на борьбу!» Сам Гитлер говорил о «марше на Берлин» Он заявил, что «ноябрьские преступники» во главе с президентом Эбертом будут переданы суду «национального трибунала» и через три часа после вынесения приговора расстреляны.

На этом программа «национальной революции» на данный вечер закончилась. Гитлер поспешил удалиться, чтобы проинспектировать некоторые опорные пункты. Людендорф остался на сцене пивного зала как символ «национального мятежа». Непрерывно звучали восторженные тосты и выкрики «Хайль Гитлер!». Тем временем Карр, Лоссов и Зайссер почти незаметно исчезли и отправились в расположенную поблизости казарму 19-го пехотного полка, чтобы обсудить возникшую ситуацию.

На следующее утро население Мюнхена узнало из газет, что Бавария освободилась от «ига берлинских евреев» и «глава правительства» Гитлер вскоре наведет порядок в германской столице. Когда же люди вышли на улицу поглядеть, как осуществляется «национальная революция», они увидели повсюду плакаты: Карр, Лоссов и Зайссер доводили до всеобщего сведения, что данное ими в «Бюргербройкеллере» Гитлеру слово вырвано у них силой и, следовательно, ничего не значит, они отмежевываются от Гитлера и Людендорфа.

Оказывается, во время ночного совещания триумвират пришел к выводу, что гитлеровский путч никаких шансов на успех не имеет. Когда к тому же из Берлина поступило сообщение, что Эберт ввиду мюнхенских событий наделил исполнительной властью (до сих пор принадлежавшей министру рейхсвера) не кого иного, как именно Секта, Карру и его партнерам стало ясно: из этой нацистской авантюры надо вылезать как можно скорее. Узнав об этом, Гитлер пришел в такую дикую ярость, что не смог преодолеть ее в течение целого десятилетия: «рассчитываясь» 30 июня 1934 года с Ремом, он приказал убить также Кара и Лоссова.

Гитлер попытался превратить намеченный на первую половину дня 9 ноября триумфальный марш по Мюнхену в демонстрацию протеста против трех «старых господ», которых он таким образом еще надеялся заставить встать под его знамя. Но Карр и его сообщники должны были принять серьезные меры. Регулярные части и полицейских мобилизовали на разгон беспорядков. Одним словом, подготовились к отпору нацистам.

Но Гитлер, к которому отовсюду стекались его молодчики, не мог дать обратный ход. Пришлось в 11 часов утра после долгих проволочек двинуться во главе колонны к центру города.

Когда колонна нацистов с Гитлером, Людендорфом (он был твердо уверен, что в него стрелять не будут!), Крибелем, Герингом и другими известными фашистами, шагавшими в первой шеренге, свернула с аристократической Рези-денцштрассе и приблизилась к Галерее полководцев, путь ей преградила полицейская цепь. Незадолго до того нацистам удалось прорвать такое же заграждение на мосту через реку Изар, и поэтому они пренебрегли предупреждением остановиться и разойтись.

Полицейские были в явном меньшинстве, историки потом подсчитали, что пропорция была поразительной – 1 к 30! Колонна остановилась. И вдруг раздался выстрел. До сих пор неизвестно, кто выстрелил первым. После этого минуты две продолжалась перестрелка Упал Шейбнер-Рихтер – он был убит. За ним – Гитлер, который повредил при падении руку. Всего со стороны полиции оказалось убитыми четыре человека, а со стороны нацистов 16 человек. И тут же все кончилось, заговорщики разбежались. Гитлера увез некий Вальтер Шульц, тогдашний врач нацистов, в поместье Ханфштенглей. Только Людендорф продолжал шагать вперед. Его арестовали на площади Одеонплац. Часа два спустя сдался Рем, который захватил казармы рейхсвера со своими штурмовиками.

Путч нацистов провалился Ликвидация нескольких еще продолжавших действовать гнезд штурмовиков вечером 9 ноября, во время которой схватили и Рема, прошла без всякого труда. Но фиаско Гитлера уменьшило и шансы Карра на установление своей диктатуры.

В дальнейшем же многие политики ретроспективно оценивали путч как событие, послужившее нацистам саморекламой и позволявшее им выдавать себя за «героев» Так, руководитель «Стального шлема» Теодор Дюстерберг писал в 1929 году, что пивной путч «на самом деле нисколько не повредил Гитлеру».

Судебный процесс по делу Гитлера начался 26 февраля 1924 года и закончился 1 апреля.

«Обвиняемые, – писал публицист Эрнст Юлиус Гумбель об этом процессе, – стали руководителями судопроизводства. Они сами определяют, когда выдворить публику из зала. Через своих доверенных лиц они организовали выдачу входных билетов, чтобы их рассчитанная на привлечение избирателей пропаганда получила нужный резонанс. Гитлер энергично подвергает свидетелей допросу, и публика награждает его громкими аплодисментами. Насколько уверенными чувствуют себя обвиняемые, видно из слов Крибеля: „Я заслужил свои лавры заговорщика против государства еще во время капповского путча“. А Пенер даже издевательски заявил: „Если совершенное мною вы называете государственной изменой, то этим делом я занимаюсь уже пять лет“. Гитлер и его друзья с полным правом утверждали, что они лишь продолжали начатое Карром и Лоссовом. Так обвиняемые сделались обвинителями. Официальный же обвинитель стал их защитником».

Гитлер стремился использовать процесс для саморекламы. В своем последнем слове глава нацистов не ограничился изложением фашистской программы «безудержной политики силы» и «разгрома марксизма», а поставил вопрос, кто же призван осуществить эту программу? Гитлер заявил, что только он один устремился на штурм республики. «Того, кто рожден быть диктатором, – выкрикнул он, указывая на себя, – того не отбросить назад, он не даст отбросить себя, он пробьется вперед!»

Суд приговорил Гитлера и двух его сообщников к пяти годам крепости с зачетом того времени, которое они уже просидели в тюрьме. Людендорфа и других участников кровавых событий вообще оправдали.

В крепости Ландсберг-на-Лехе Гитлеру предоставили апартаменты, где он поочередно принимал «для доклада» своих подручных. Хотя продолжительность посещений официально ограничивалась шестью часами в неделю, ему молчаливо позволяли принимать посетителей по шесть часов в день. Гитлер отсидел до и после суда в общей сложности 13 месяцев (по приговору за «государственную измену» всего девять месяцев).

Вначале денщиком и одновременно секретарем Гитлера был Маурициус, но потом его сменил Рудольф Гесс, который добровольно (!) вернулся в Германию (после путча он бежал в Австрию) и добровольно же сел в тюрьму, дабы помогать своему фюреру.

Так крепость превратилась для Гитлера в подобие клуба. Со своими приближенными он обсуждал тактические вопросы восстановления запрещенной партии и отрядов штурмовиков, развертывания нацистской пропаганды, применения новых методов запугивания и насилия На этих беседах присутствовал и директор тюрьмы, симпатизировавший нацистам.

Находясь в заключении, Гитлер продиктовал большинство разделов книги «Майн кампф» («Моя борьба»), ставшей своеобразной библией германского фашизма.

 

Читать дальше:
 

Великие заговоры часть 6

Заговор Ридольфи. Заговор Бабингтона против Елизаветы I. Убийство Генриха III. Заговор Эссекса. Заговор Бирона против Генриха IV.
 

Добавить комментарий

13 + 0 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.